Науку создают наши люди: интервью с Л.Б. Вишняцким

Варвара: Как вы пришли в археологию?

 

Леонид: Когда я учился в седьмом или восьмом классе, мне в руки попали дневники Миклухо-Маклая о его жизни среди папуасов. Это было захватывающее чтение. А чуть позже мой старший брат – в ту пору студент физического факультета Ленинградского университета – принёс ещё две увлекательных книжки: «Боги, гробницы, учёные» Курта Керама и, кажется, «Когда солнце было богом» Зенона Косидовского. И вот после того, как я всё это прочитал, мне примерно стало понятно, что меня интересует больше всего и чем я хотел бы заниматься. Помню, что начал заглядывать в магазины Академкнига, кое-что даже там покупал. Правда, когда я поступал в университет, то еще точно не знал, что выберу палеолит и первобытную историю, а когда поступил (со второй попытки) не был уверен, что хочу именно на кафедру археологии – кафедра этнографии тоже привлекала. Определился, однако, почти сразу после начала занятий.

В: Где вы начинали свою полевую деятельность?

Л: Студентом, как и почти все, кто в те годы (рубеж 1970-х – 1980-х) учился на кафедре, я побывал во множестве экспедиций, от Юдиново в бассейне Десны до Двуглазки в Саянах и от Костёнок на Дону до Кульбулака на отрогах Тянь-Шаня. Первые самостоятельные раскопки состоялись после 4-го курса, когда мне, за отсутствием других претендентов на эту роль, доверили вести работы на стоянке Ручей Березовый-1 в Красноярском крае, находившейся под угрозой уничтожения угольным карьером. Потом, уже в аспирантские годы и после, были разведки в Туркмении, о которых я сейчас вспоминаю иногда с содроганием (из-за допущенных промахов), но большей частью с ностальгией. Очень хотелось найти стратифицированные палеолитические памятники, но, увы, не удалось (они, кстати, и до сих пор там не найдены, хотя попытки это сделать были). Так что диссертацию («Палеолит Туркмении») я писал исключительно по подъёмным материалам, часть которых собрал сам, а часть была предоставлена В.П. Любиным.

В: Что делать если памятник не стратифицирован и находки лежат на поверхности, например, как в Южной Туве или Монголии? Не обращать на них внимание?

Л: Подъёмку, естественно, собирать нужно. Есть целые и притом весьма обширные регионы, где иных материалов просто нет. Все что мы знаем сейчас о палеолите той же Туркмении, мы знаем только благодаря подъёмке.

В: В своих работах вы уделяете внимание когнитивной археологии.
Как вы определяете эту область и какие ключевые вопросы она помогает решить?

 

Л: Я, конечно, ни в коем случае не специалист по когнитивной археологии, хотя относительно недавно и опубликовал рецензию на одно из англоязычных руководств по этому направлению исследований, довольно интенсивно развивающемуся на Западе. Как и многим, мне небезразличны такие исследования и интересны размышления о том, как в древности люди думали, на что они были способны, как их способности менялись во времени. Когда человек занимается первобытностью, это естественные вопросы, которые никак не обойти.

 

В: Есть ли перспектива развития когнитивного направления в отечественной археологии?

Л: Настрой в нашей профессиональной среде пока таков: главное это факты, раскопки, описание материала, введение его в научный оборот, возможно, начальные этапы интерпретации, но не реконструкции высокого уровня, не теории, предлагающие ответы на самые важные и интересные вопросы об общих закономерностях развития человека и культуры, включая общество. Наверно, такое положение вещей отчасти можно объяснить тенденциями, возобладавшими в конце советской эпохи, когда почти все начали дружно презирать и марксизм вообще, и те теории, которые выдвигались исследователями, являвшимися или, по крайней мере, числившимися марксистами. Впрочем, и в советское время такие умонастроения были широко распространены, и касалось это не только марксизма, а теории вообще. Так или иначе, но многие области палеоантропологии, первобытной археологии, получившие развитие на Западе, у нас остались в тени. Если вернуться к Вашему вопросу о когнитивной археологии, то практически никто в России не занимается изучением возможностей реконструкции познавательных процессов и способностей наших предшественников или соседей на эволюционной лестнице. Почти нет и исследований палеосоциологической направленности. Никто, кроме С.В. Дробышевского, не занимается обобщением быстро обновляющихся данных по биологической эволюции человека. Ну и так далее. Наша наука приземлена. Для археологии, наверно, это может звучать неплохо (в земле же копаемся, в конце концов), но, по-моему, гордиться тут нечем, по-моему, это плохо, потому что в науке, как и в экономике, плохо быть «сырьевым придатком». Добывать сырьё – хорошо, но это не должно быть самоцелью. Цель – произвести из этого сырья конечный продукт. Мы проводим раскопки, описываем свои материалы и публикуем, а теории высшего уровня оставляем западным коллегам, которые с удовольствием этим занимаются. Если посмотреть на тематику публикаций в западных, особенно англоязычных журналах, то там огромное количество работ посвящено рассмотрению общих основополагающих вопросов, таких вопросов, интерес к которым и привёл большинство из нас в науку.

 

В: А какие у нас есть шансы, чтобы выкрутиться из этой ситуации? То есть мы пока занимаемся, по сути, всё время введением в научный оборот материалов?

Л: Это давняя установка, что мы суровые эмпирики, полевики, «конкретные пацаны» обоего пола, нам не до теорий. Пока не вижу никаких признаков изменений в этом плане.

В: Как, на ваш взгляд, происходило становление знакового поведения у древних людей? Какие археологические свидетельства говорят о его развитии?

 

Л: Я думаю и не раз об этом писал, что потенциальные способности человека на протяжении большей части его эволюционной истории были выше того, что реализовывалось на практике. Иными словами, те способности, которые отразились в археологическом материале, это лишь некий минимум, который был необходим в данных конкретных условиях, а не максимальный предел. Если в ту или иную эпоху люди не делали чего-то, то это ещё не значит, они не могли этого делать. В частности, способности к знаковому поведению имелись, по-видимому, задолго до того, как появилось то, что мы называем изобразительным искусством, а также и до того, как появились первые знаки вообще. Во-первых, для того, чтобы те или иные способности, в том числе способности к знаковому поведению, нашли отражение в археологическом материале, нужно, чтобы они были зафиксированы на каких-то долговечных материалах. Во-вторых, нужно, чтобы был социальный запрос. Наличие соответствующих нейрофизиологических предпосылок было только необходимым, но еще далеко не достаточным условием появления знакового поведения, и возникновение в разных регионах в разное время тех или иных форм символизма, и в том числе изобразительной деятельности, явилось следствием не столько биологических изменений, сколько ответом на появление необходимости в новых способах хранения и передачи культурной информации – способах, которые позволили бы преодолеть естественный барьер памяти путем создания средств памяти искусственной, «внешней». Информационная нагрузка и на каждого индивида, и на каждое отдельное сообщество увеличилась настолько, что понадобились ее вспомогательные носители, в том числе носители долговечные, могущие аккумулировать и сохранить опыт и знания многих поколений. В силу неодинаковости природных условий и исторических обстоятельств освоения разных частей ойкумены «пороговое» - в смысле информационной емкости культуры - состояние было достигнуто где-то раньше, а где-то позже, и поэтому пространственная и хронологическая разорванность, «очаговость» палеолитического символизма представляет собой вполне закономерное явление.

В: Какие методы и подходы в современной археологии позволяют реконструировать когнитивные способности древних людей?

Л: Большая часть предпринимаемых сейчас попыток такого рода, связана с экспериментированием: экспериментальное расщепление, например, камня, которое сопровождается детальными наблюдениями, сравнением решений, получаемых опытными и неопытными экспериментаторами. В ходе таких экспериментов обычно используются специальные приборы, которые фиксируют интенсивность работы тех или иных участков мозга.

В: Как вы оцениваете роль культурных инноваций в эволюции человека?

Л: Инновации — это, как правило, не только новые возможности, но и новые затраты: затраты труда, времени, энергии. Для того, чтобы начать делать глиняные горшки, надо не просто научиться их лепить и обжигать, но надо найти, добыть и запасти глину, сделать ряд вспомогательных орудий, построить печку и т.д. Поэтому если горшок вам не очень нужен, если перед вами не стоит, например, необходимость запасать впрок или транспортировать большие объёмы сыпучих и текучих продуктов (зерно, пиво, молоко), то ради чего напрягаться? Известно, что в ряде регионов керамические изделия, в том числе и обожжённые, появляются ещё в середине верхнего палеолита (антропоморфные фигурки, плошки для растирания краски), но глиняная посуда входит в обиход и становится самым массовым видом археологических находок лишь в конце каменного века. То же самое, то есть большой разрыв между первым появлением (изобретение) и внедрением в практику (инновация), было со шлифованными каменными орудиями, геометрическими микролитами, земледелием и скотоводством и так далее. Это инновации, которые можно назвать «отложенными». Необходимые для их осуществления знания и технические средства были освоены задолго до того, как началась их интенсивная реализация на практике.

В: Можем ли мы говорить о том, что были культурные скачки в палеолите? Или это очень грубо?

Л: Можно говорить, как минимум, о некоторых случаях резких изменений, имевших комплексный характер и при этом, по всей видимости, не связанных со сменой населения. Одним из хрестоматийных примеров является внезапное появление в среднем палеолите Южной Африки культуры ховисонс порт, имеющей ряд черт, больше характерных для верхнего, чем для среднего палеолита (пластины, сегменты, скребки, украшения в виде бус, куски охры и фрагменты скорлупы страусиных яиц с ритмическими насечками). Через 10−15 тысяч лет эти черты так же внезапно исчезают, и всё возвращается на круги своя. Другие известные мне примеры достаточно резких изменений относятся уже к эпохе верхнего палеолита, но здесь в большинстве случаев основную роль, скорее всего, играла смена населения.

В: Какие направления в археологии и антропологии вы считаете наиболее важными для развития в ближайшие годы?

Л: В последние десятилетия приращение наших знаний о первобытности связано, главным образом, с прогрессом не столько археологических методов исследования, сколько методов естественнонаучных. Главную роль здесь играют палеогенетика, палеогистология, изотопный анализ, различные способы датирования. Они позволяют получить некоторое представление о таких сторонах жизни наших далёких предшественников, которые, как казалось ещё совсем недавно, всегда будут оставаться для нас тайной за семью печатями. На этом фоне прогресс собственно археологических методов не так заметен. За археологами остается то, чем они всегда занимались: классификация, периодизация, сопоставление материалов, выявление их культурной специфики. Но именно археологи находятся в наиболее выгодном положении для того, чтобы осуществлять синтез получаемых данных, поскольку они всё же лучше, чем биохимики и генетики, представляют суть проблем, стоящих перед наукой о доисторическом прошлом человечества.